Неточные совпадения
— Фельдшера, доктора, — приказал он. — Этого оставить здесь, в
башне. Спросит бумаги,
чернил — дать.
Много легенд ходило о Сухаревой
башне: и «колдун Брюс» делал там золото из свинца, и
черная книга, написанная дьяволом, хранилась в ее тайниках. Сотни разных легенд — одна нелепее другой.
Наконец в залу вошла и сама Эмма Эдуардовна. Она была величественнее, чем когда бы то ни было, — одетая в
черное шелковое платье, из которого точно боевые
башни, выступали ее огромные груди, на которые ниспадали два жирных подбородка, в
черных шелковых митенках, с огромной золотой цепью, трижды обмотанной вокруг шеи и кончавшейся тяжелым медальоном, висевшим на самом животе.
На самой вершине голой скалы возвышалась четырехугольная
башня, вся
черная, еще крепкая, но словно разрубленная продольной трещиной.
Почти напротив их гостиницы возвышалась остроконечная
башня св. Георгия; направо, высоко в воздухе, сверкал золотой шар Доганы — и, разубранная, как невеста, стояла красивейшая из церквей — Redentore Палладия; налево
чернели мачты и реи кораблей, трубы пароходов; кое-где висел, как большое крыло, наполовину подобранный парус, и вымпела едва шевелились.
Здесь было довольно тихо. Луна стала совсем маленькой, и синяя ночь была довольно темна, хотя на небе виднелись звезды, и большая, еще не застроенная площадь около центрального парка смутно белела под серебристыми лучами… Далекие дома перемежались с пустырями и заборами, и только в одном месте какой-то гордый человек вывел дом этажей в шестнадцать, высившийся
черною громадой, весь обставленный еще лесами… Эта вавилонская
башня резко рисовалась на зареве от освещенного города…
Молебен кончился. Квашнин с небрежным видом бросил в яму золотой, но нагнуться с лопаточкой никак не мог это сделал за него Шелковников. Потом вся группа двинулась к доменным печам, возвышавшимся на каменных фундаментах своими круглыми
черными массивными
башнями.
Тогда на несколько мгновений весь завод резко и страшно выступал из мрака, а тесный ряд
черных круглых кауперов казался
башнями легендарного железного замка.
Чёрные стены суровой темницы
Сырость одела, покрыли мокрицы;
Падают едкие капли со свода…
А за стеною ликует природа.
Куча соломы лежит подо мною;
Червь её точит. Дрожащей рукою
Сбросил я жабу с неё… а из
башниВидны и небо, и горы, и пашни.
Вырвался с кровью из груди холодной
Вопль, замиравший неслышно, бесплодно;
Глухо оковы мои загремели…
А за стеною малиновки пели…
Багряные лучи солнца обливали стены и
башни города кровью, зловеще блестели стекла окон, весь город казался израненным, и через сотни ран лился красный сок жизни; шло время, и вот город стал
чернеть, как труп, и, точно погребальные свечи, зажглись над ним звезды.
Пароход пошел тише. О белые борта плескалась и всхлипывала, точно жалуясь, мутно-зеленая вода; мраморные дома, высокие
башни, ажурные террасы не отражались в ней. Раскрылась
черная пасть порта, тесно набитая множеством судов.
В эту самую минуту среди замка вспыхнул огненный язык, который, казалось, хотел слизать ходившие над ним тучи; дробный, сухой треск разорвал воздух, повторился в окрестности тысячными перекатами и наконец превратился в глухой, продолжительный стон, подобный тому, когда ураган гулит океан, качая его в своих объятиях; остров обхватило облако густого дыма, испещренного
черными пятнами, представлявшими неясные образы людей, оружий, камней; земля задрожала; воды, закипев, отхлынули от берегов острова и, показав на миг дно свое, обрисовали около него вспененную окрайницу; по озеру начали ходить белые косы; мост разлетелся — и вскоре, когда этот ад закрылся, на месте, где стояли замок, кирка, дом коменданта и прочие здания, курились только груды щебня, разорванные стены и надломанные
башни.
Начало светать… На Спасской
башне пробило шесть. Фонарщик прошел по улице и потушил фонари. Красноватой полосой засветлела зорька, погашая одну за другой звездочки, которые вскоре слились с светлым небом… Улицы оживали… Завизжали железные петли отпираемых где-то лавок…
Черные бочки прогромыхали… Заскрипели по молодому снегу полозья саней… Окна трактира осветились огоньками…
Часто Вадим оборачивался! на полусветлом небосклоне рисовались зубчатые стены,
башни и церковь, плоскими
черными городами, без всяких оттенок; но в этом зрелище было что<-то> величественное, заставляющее душу погружаться в себя и думать о вечности, и думать о величии земном и небесном, и тогда рождаются мысли мрачные и чудесные, как одинокий монастырь, неподвижный памятник слабости некоторых людей, которые не понимали, что где скрывается добродетель, там может скрываться и преступление.
Вот, неподалеку от этой горы, сквозь мрак
черной осенней ночи мерещится на берегу Эльбы
башня, омытая дождем.
В глубокой теснине Дарьяла, Где роется Терек во мгле, Старинная
башня стояла,
Чернея на темной скале…
— Тс! Тише, — отвечал голос Гримма, — не шумите по двум причинам: во-первых, нас могут подслушать, а во-вторых, вы можете разбудить того удавленника, который завален вон тем камнем у красного колодца. Видите, там что-то белеется. А дело наше приходит к концу. К вечеру, послезавтра, приготовьте рейтаров ваших у западной
башни, а до того расположите их в
Черной лощине.
— Тс! Тише, — отвечал голос Гримма, — не шумите по двум причинам: во-первых, нас могут подслушать, а во-вторых, вы можете разбудить того удавленника, который завален вон тем камнем у красного колодца. Видите ли, что-то белеется. А дело наше приходит к концу. К вечеру, послезавтра, приготовьте рейтаров наших у западной
башни, а до того расположите их в
Черной лощине.
Слышно было, как внизу вошли в
башню, и через минуту на валу показалась
черная собака, старая знакомая Подгорина. Она остановилась и, глядя вверх, в ту сторону, где сидел Подгорин, дружелюбно замахала хвостом. А потом, немного погодя, из
черной канавы, как тень, поднялась белая фигура и тоже остановилась на валу. Это была Надежда.
Она не видела Подгорина, но, вероятно, чувствовала его близость, так как улыбалась и ее бледное лицо, освещенное луной, казалось счастливым.
Черная тень от
башни, тянувшаяся по земле далеко в поле, неподвижная белая фигура с блаженной улыбкой на бледном лице,
черная собака, тени обеих — и всё вместе точно сон…
Сзади толпы и человечка, на темном сером и синем разорванном небе, стройно отделялось несколько
черных раин сада и величаво возвышались по обеим сторонам старинного собора два строгие шпица
башен.
Эти сладострастные слабые аккорды гитары, эта милая, легкая мелодия и эта одинокая фигурка
черного человечка среди фантастической обстановки темного озера, просвечивающей луны и молчаливо возвышающихся двух громадных шпицев
башен и
черных раин сада — все было странно, но невыразимо прекрасно, или показалось мне таким.
Павел Флегонтыч. Будет стоить только нескольких капель
чернил да прогулки к Сухаревой
башне.